Цой жив!.. И Janis Joplin, как выяснилось, тоже
Москвы, но и в собственном подъезде. Кстати, почему нет аналогичных заклинаний по поводу, скажем, Высоцкого?.. Быть может, потому что это как раз ясно всем и в дополнительных
заклинаниях не нуждается?! Истина №2 открылась мне в Нью-Йорке. Одурев от многочасового приобщения к современному искусству в галереях Сохо, мы стали искать место, где можно было
бы выпить кофе и покурить. Жена у меня эстетка и на улице, стоя – как бомж, негр или клерк офисный – брезгует предаваться этому занятию. А в Америке, как и в Европе, с курением в общественных местах сейчас большие проблемы… Но вот, кажется, нашли – увидели в витринном стекле клубы дыма и, не посмотрев даже на вывеску, прошмыгнули мимо какого-то амбала внутрь. Сразу поняли, что попали в весьма странное место. Во-первых, курили здесь явно не табак –
специфический сладковатый запах сомнений не оставлял. Во-вторых, весь интерьер был стилизован под конец шестидесятых годов прошлого века. В-третьих, на огромном количестве экранов заунывно пела толстая, прыщавая, обкуренная тетка, давно уже забытая в России.
Для тех, кто забыл окончательно или не знал вовсе.
Белый блюз (как и белый джаз) вещь вообще весьма сомнительная. Ну да, в свое время это произвело фурор (как, впрочем, и Цой двумя десятилетиями позже), но помнить об этом столько
лет? поклоняться? создавать культ на в общем-то пустом месте?.. Эти темки мы обсуждали,
пожалуй, громче, чем следовало. И, естественно, по-русски. Незамеченным это не осталось –
редкие посетители косились на нас настороженно и весьма недружелюбно. Впрочем, уходить было поздно, официант уже принес кофе и бутерброды. Смотрел при этом странно – так в Урюпинске смотрят на японских шпионов. Но кресла были удобные, бутерброды съедобные, да и кофе не
полная старбаксовская бурда, – мы решили остаться. Ясно было, что это типа фан-клуба. Мы
видели нечто похожее в Бостоне (Элвис Пресли) и в пригороде Майами (Мэрилин Монро), но там
мы благоразумно воздержались, а здесь влипли.
«Кто вы такие? И зачем здесь?»
Возле нашего столика возникла фигура худющего дедка с седыми локонами до плеч – что-то типа совсем уж постаревшего Севы Новгородцева; то ли бывший хиппи, то ли битник, – я человек не
столь древний, различий не улавливаю.
«Туристы мы. Случайно зашли – перекусить, кофе выпить».
«Это что вам, забегаловка? – у деда угрожающе заходили желваки. – Ну-ка, выматывайтесь отсюда! Живо!»
Дедушку можно было понять: в Америке, где стукачество национальный вид спорта, ухо приходится держать востро. Ясно, что полиция смотрела на этот клуб сквозь пальцы, но если бы мы, скажем,
как последние отморозки, пришли туда жаловаться, – и клуб бы прикрыли, и на нары кое-кого определили. Ситуация была угрожающая. Но Сохо – это вам не Тамбов и даже не Бирюлево: там бы мы ушли сразу, а здесь было скорее смешно, чем страшно.
«Вы собираетесь нас бить?» – уточнил я, дожевывая бутерброд.
Дед вдруг преобразился, ненависть в его глазах превратилась в презрение.
«Я, кажется, понял: ты – поляк!» – сказал он глумливо.
Для незнакомых с американскими реалиями поясню, что поляков там ненавидят почему-то все.
Это прозвучало примерно как знаменитое балабановское: «Не брат ты мне, гнида черножопая!»
С подобными ситуациями я уже сталкивался. У меня на этот случай даже был приготовлен слегка отредактированный монолог Стэнли Ковальского из «Трамвая желания» Тэнесси Уильямса: типа,
да как вы смеете?! я не поляк, я стопроцентный американец!.. Такие слова в Америке дорогого стоят. Ну, это как правая рука на Библии. Аборигены при этом обычно терялись и резко сбавляли обороты…Впрочем, дедуля уже переключился на жену.
«А вы вовсе не из Бостона, мэм, вы из Квебека!.. Знаю я этих дамочек из Квебека, приходилось встречаться».
«А Квебек – это где? – продолжала стебаться жена. - В Оклахоме, кажется?"
Уж не знаю, чем этому хиппарю насолила жительница канадской провинции, но акцент он подметил точно – жена в свое время закончила французскую спецшколу, следы остались.
«Послушайте, что мы вам плохого сделали? – миролюбиво спросил я.
«Вы одним своим появлением здесь оскорбляете память Дженис!» – пафосно произнес он.
«Ну что вы, разве любовь может оскорбить? – я перенял тон жены, но стеб приглушил до минимума. - Уверяю вас, мы тоже фанаты, а в машине так только ее песни и слушаем».
Дед продолжал мне не верить, пришлось включать тяжелую артиллерию и вспоминать сложные глагольные формы American English.
«Я вам больше скажу: лично для нас Дженис жила, Дженис жива, Дженис будет жить! – и добавил
для полной убедительности. – Всегда и во веки веков!»
Жена едва сдерживалась от смеха, с ее губ уже готово было сорваться слово «Аминь!», но тут с нашим дедом произошло нечто странное: лишенный иммунитета против коммунистических пропагандистских клише, он был сражен сразу и наповал!
«Хорошо сказал, – растеряно пробормотал он. – Очень хорошо».
Потом некоторое время молчал, а его губы при этом слегка шевелились – явно повторял про себя мою пионерскую речевку. Потом отошел к своим друзьям и, видимо, повторил для них… С этого момента в фан-клубе установилась крепкая польско-американско-квебекская дружба, вместо кофе мы пили виски, хором подпевали Дженис и даже травкой пришлось угоститься, чтобы не огорчить наших новых друзей. Откровенно говоря, мне искренне было жаль этих милых, застрявших в прошлом людей. Я этого не понимал никогда, как, впрочем, не понимаю фанатизма любой природы – что-то есть во всем этом ненормальное, болезненное, фальшивое.
…Когда шли к метро, жена (все еще под легким кайфом) мурлыкала под нос Summertime, потом вдруг сказала:
– Ты знаешь, я, кажется, придумала, что подарю тебе на день рождения.
– Что? – глупо и сразу купился я.
– Полное собрание песен Дженис Джоплин. Всего-то два диска, а счастье какое!.. И, главное, на всю жизнь!
…Если будете на Арбате, приглядитесь внимательно к «стене плача»: там в нескольких местах под словами «Цой жив!» несмываемой аризонской краской написано "и Дженис тоже!» Каюсь, моя работа – хулиганю ночью темной, специально приезжаю со своей окраины. Если подловят менты – откуплюсь. А вот если фанаты Цоя… Впрочем, не будем о грустном – искусство всегда требует жертв.